Сергей (Томск) Смирнов 
Вариант (И конь проклянет седока ‑ 3)

Смирнов Сергей (Томск)
Вариант (И конь проклянет седока ‑ 3)

Сергей СМИРНОВ (г.Томск)
ВАРИАНТ
(И конь проклянет седока)
Сон третий
К этому никогда не бываешь готов.
Слишком внезапно.
Дело в том, что вентилятор заедало. То ли пыль накопилась, то ли эти китайские вентиляторы просто рассчитаны на определенный срок службы делаются‑то из барахла, из пластика, они даже на подшипниках экономят, короче говоря, вентилятор сразу не включался, его надо было подтолкнуть. Обычно я просовывал в защитную решетку отвертку и подталкивал лопасти. Вентилятор начинал вращаться, сначала медленно, потом все быстрее, пока наконец от него не начинало дуть. Дело, стало быть, было обычным и рутинным.
И день был солнечным ‑ впервые после трехнедельного циклона, когда серость пропитала не только небо, но и город, и сам воздух, и даже людей. А тут внезапно выглянуло солнышко, когда его уже никто и не ждал. Вдруг загорелись полуоткрытые жалюзи, и за окном все заискрилось, да так, что стало больно смотреть.
А тут какой‑то дурацкий вентилятор. И отвертка, конечно, кудато запропастилась. Иногда я совал сквозь решетку строкомер ‑ это такая металлическая линейка, ‑ когда лень было искать отвертку. Вентилятор не работал. Отвертки нигде не было. Ну, упала куда‑нибудь, завалилась за металлический шкаф, или взял кто‑то ‑ такое у нас бывает, мало ли, винтик подкрутить, тем более, отвертка у меня нормальная, еще с советских времен, с двумя сменными стержнями, которые не вываливаются и не шатаются в пазах, в отличие от нынешних, опять‑таки, наверное, китайских.
Короче говоря, я машинально взял строкомер, сунул его в решетку, пошевелил лопасти. Вентилятор не заводился. Я еще пошевелил. И еще. Ну никак, зараза ‑ такое тоже случалось.
А глядел в это время, понятно, на жалюзи, сквозь которые в комнату бил ослепительный весенний свет.
Даже не помню, о чем я думал. Торопился, кажется. Кажется, даже чертыхнулся: давай, гад, шевелись, что ли. Линейка скрежетала, гнула пластмассовые лопасти, царапала их и срывалась куда‑то дальше. В блок питания. А он на этой технике ‑ будь здоров. Древний, как мамонт, и такой же тяжелый. Его однажды уже пытались заменить ‑ но потом решили, что еще послужит. Вот он и послужил.
Внезапно зашумело в голове. И все. Больше я ничего не почувствовал. Даже, кажется, сознания не терял. Вернее, не помню, чтобы хоть на долю секунды померк свет.
Все было по‑прежнему, солнце резало глаза, вся комната светилась, и я стоял с потемневшим строкомером в руке, а из блока питания вился ядовитый дымок.
Мне захотелось присесть. Я присел. Закурить. Закурил. Поглядел на линейку, чуть не оплавившуюся на конце, повертел ее в руках, бросил на стол. Она звякнула.
Странно, ‑ помнится, подумал я. Током, вроде, не било. А руки трясутся. И что‑то с головой. Плывет все, качается, вместе с ядовитой змейкой, струившейся из обгоревшей решетки.
Потом я выдернул шнур из розетки. Пошел докладывать главному инженеру, что вентилятор, наконец, накрылся. Инженер был на обеде. Я вернулся в комнату. И вспомнил, что тоже еще не обедал.
Я оделся и вышел на улицу. В голове было звонко и пусто, и вертелась одна‑единственная мысль, которую мне никак не удавалось ухватить. Очень важная, очень. Важнее всего, того, что я думал прежде.
Очень странно ‑ есть не хотелось. Я постоял в магазинчике за углом, где можно было перекусить разогретыми в микроволновке сосисками в тесте, самсой, чебуреками, ‑ и выбрался наружу, в ослепительный день. Знакомая продавщица как‑то странно посмотрела на меня. И проводила глазами.
Небо было не синим, а каким‑то неистово голубым, и на его фоне невыносимо яркими казались белые крыши.  Я постоял, глядя на толпу и скопище транспорта у остановки; что‑то воздуха мне не хватало ‑ от гари першило в горле.
Я вернулся на работу, зашел к инженеру:
‑ Вентилятор‑то, ‑ говорю, ‑ накрылся. И трансформатор сгорел.
Инженер раскладывал пасьянс. У него под рукой стояла баночка с джин‑тоником, он урчал и выглядел довольным ‑ как всегда после обеда.
‑ Какой трансформатор? ‑ спросил он, не отрываясь от карт на экране.
‑ Ну... в блоке питания который, ‑ сказал я.
Инженер хлебнул из баночки, вздохнул, с трудом отрываясь от любимого занятия. Поглядел на меня. Взгляд его стал очень странным.
‑ Вентилятор... ‑ сказал он, почесал бородку и крякнул. ‑ А вы кто, собственно, такой?
Теперь уже удивился я. Посмотрел на него, на баночку, на громоздившиеся вокруг компьютеры, принтеры, коробки с картриджами, стопки клавиатур, и прочую дребедень. На почетном месте, на свободном столе, лежала увесистая книга с крупной надписью "Windows NT". Книгу припорошило толстым девственным слоем пыли.
‑ Я‑то? Александр... Борисович, то есть, ‑ сказал я.
‑ Какой Александр Борисович? ‑ изумленно спросил инженер и стал привставать.
Я промолчал. В голове шумело и плескалось весеннее солнце, и я ничего, совсем ничего не понимал.
‑ Да я же здесь работаю, ‑ сказал я. ‑ Александр Борисович...
‑ Какой Александр Борисович?? ‑ выкрикнул вдруг инженер. Глаза его внезапно стали круглыми и он переспросил тоном ниже: ‑ Александр Борисович?.. ‑ и добавил уже совсем чуть слышно: ‑ Да он же умер.
Я слегка оторопел. Попятился. Потер лоб ватной рукой. Мне стало как‑то нехорошо. И почему‑то обидно.
‑ Я не умер, ‑ сказал я. ‑ Это вентилятор умер. И блок питания тоже...
Но инженер меня не слушал. Судорожным движением опрокинул баночку и стал выбираться из удобного офисного кресла ‑ кстати, единственного на всю контору.
‑ Вы как сюда попали? ‑ вдруг отрывисто спросил он. Вылез, наконец, из кресла и выпрямился во весь рост ‑ как раз мне по плечо. ‑ А ну‑ка подождите...
Он прошел мимо, как‑то странно изогнувшись, чтобы не коснуться меня, и уже из коридора внезапно взвизгнул неестественным голосом:
‑ Охрана! Вы кого сюда пускаете? Это же режимное предприятие! А вы пускаете сумасшедших!..
Я вышел вслед за ним. Ко мне бежали два охранника ‑ я даже не знал их имен. Интересно, что еще утром они со мной поздоровались...
‑ Парни... ‑ начал было я, но тут же почувствовал, как они пытаются заломать мне руки за спину. То есть, они не слишком пытались, а тот, что помоложе, и вовсе бормотал что‑то вроде извинений.
Так, с извинениями, они довели меня до выхода, толкая в спину и придерживая за руку, а потом вытолкали на улицу.
‑ Да вы чего, озверели, что ли? ‑ успел спросить я.
‑ Не положено!.. ‑ сказал молодой, пряча глаза.
Они исчезли за дверью. Я остался на ступеньке. Толпа целеустремленно огибала ее, и струилась мимо, мимо, разноцветным шумным потоком.  "Какой Александр Борисович?? Александр Борисович? Он уже умер!"  Наконец, я ухватил какую‑то мысль. Двинулся вдоль здания, к зеркальным окнам ресторана "Марсель". Посмотрел на себя не без опаски. Но нет, вроде все было нормально. Шапка и куртка, и лицо, ‑ все как обычно. Конечно, красавцем я никогда не был, но на человека похож. Мохеровый шарф выбился наружу, ‑ это, наверное, когда охранники выталкивали меня из конторы.
Мохеровый шарф ‑ подарок жены. На этот дурацкий праздник ‑ день святого Валентина.
В голове снова прояснилось, и я понял, что должен сделать.
Съездить домой.
* * *
Жены не было дома. Еще было слишком рано. Я отпер железную дверь внизу, поднялся на свой этаж, отпер вторую железную дверь, перегораживавшую площадку, и наконец, третью ‑ в квартиру.
Здесь вовсю гуляло солнце. Форточка была открыта, и в нее лилось невыносимое сияние, заливая всю комнату, выплескиваясь в коридор. Зайчики плясали на обоях.
Я снял шапку и куртку, постоял, глядя на себя в зеркало на стене.
Это был я. И не я.
Я не знаю.
Я вошел на кухню, полыхавшую солнцем, сел за стол. Кошка взглянула на меня, как на пустое место.
Я и был пустым местом. Но все же...
Достал из холодильника кошачьих консервов, щедро вывалил пол‑банки. Жри. И помни меня.
И вдруг меня осенило: заначка! Жена ничего не знала о ней.
В спальне я выдернул плохо прибитый плинтус, отогнул линолеум.
Заначка была на месте: три стодолларовых бумажки в целлофановом пакете.
Я положил пакет на кухонный стол.
Зашел в ванную. Искоса глянул на себя: щека небрита, но все на месте. И все‑таки...
Потом вернулся в комнату, включил компьютер. Я подумал: чем черт не шутит, надо попробовать... Связь, конечно, была плохой, соединение шло долго и нудно; не дожидаясь полной загрузки, я набрал пароль. Стоп! Ошибка доступа. Я снова набрал пароль. Хотя уже понял: они сменили пароли.
Посмотрел почту. Три десятка непрочитанных писем. Я не стал их читать. Мелькнула было мысль: послать всем адресатам письмо.
То самое. С того света... Но при такой связи, пока прокачается... Плюнул и выключил машину.
Что‑то можно было сделать еще. Позвонить.
Я подумал, полистал записную книжку, лежавшую на тумбочке у телефона. Наконец, стал набирать номера. С третьего раза попал. Приятный женский голос. Она не узнала меня, и я стал прикидываться приезжим: дескать, друг детства, только что прибыл, здесь проездом, хотел встретиться с другом, но не знаю, как ему позвонить домой. А на работе сказали черт знает что. Вроде нет такого. А ваш телефон он давал когда‑то, вроде, он работал у вас. Вас же Ларисой зовут? (Уж Лариска‑то, Лариска! Печальная у нас была любовь).
‑ А... ‑ сказала она, и голос ее пресекся. ‑ Вы разве не знаете? Его больше нет...
Шум прибоя. Меня закачало, как лодку ‑ я даже схватился за тумбочку. В зеркало сбоку я видел себя: согнувшись в три погибели, стою над телефоном, держусь за край тумбочки, ‑ черный силуэт, обведенный ореолом неистового света.
‑ Он умер... Да так нелепо: током убило...
Дальше я не слушал. Бросил трубку ‑ Лариса продолжала что‑то кричать, а я сел на тумбочку и сидел, прислушиваясь к себе.
Что‑то было не так. Что‑то было не так ‑ я не слышал собственного сердца. Пустота в груди, и ‑ тишина.
Я стал разглядывать свое запястье. Вроде, оно. И не оно.
Жилочка не пульсирует. Бред какой‑то...
Чем‑то жутким повеяло вдруг, словно сорвался в невидимую пропасть. Я не дышал. Мне и не нужно было дышать. Я сидел, покачиваясь, как маятник. Маятник, который слишком долго набирал обороты, чтобы остановиться сразу, и все еще по инерции продолжает свой ход. Мертвый ход в тишине.
Я вернулся в комнату. Огляделся. Теперь я увидел то, что ускользнуло вначале: чужие вещи, признаки чужого человека.
А потом, на стеллаже, я увидел свою фотографию. Это была хорошая фотография. И очень большая. Я на ней молодой и красивый. И невыносимо живой.
Нелепая черная полоса пересекала ее с угла. Будто жизнь зачеркнули.
И вдруг я понял, почему вокруг так тихо, неестественно тихо:
сердце не билось.
* * *
Мне больше нечего здесь было делать. Останься я здесь ‑ перепугаю людей до смерти. Еще неизвестно, чем все может закончиться. Еще, пожалуй, с женой станет плохо.
Я окинул последним взглядом все, что осталось после меня. Это хорошая квартира. Пусть те, что остались в ней жить, живут долго и счастливо.
Я закрыл за собой все двери. И, оказавшись на улице, швырнул связку ключей в котлован, который копали под погреба.
И, уходя со двора, я наконец‑то вспомнил ту мысль, которую недодумал тогда, когда случилось непоправимое: наконец‑то я узнаю эту страшную и великую тайну: а что там, за краем, к которому все мы приходим?
Жаль. Но я так и не узнал.
* * *
Следовало сделать еще одну вещь. И я ее сделал, хотя ушло на это много времени, даже слишком много. Уже темнело, когда я отыскал могилу и взглянул на надписи на стандартном памятнике из мраморной крошки. Такой‑то. Родился тогда‑то. Умер тогда‑то.
Это было давно.
Солнце спряталось. Мне нельзя было здесь оставаться. Я стал таким же холодным, как памятник. Как земля, на которой стоял.
Пора уходить. Я двинулся к быстро тонувшей во тьме кромке печального леса.
Ни доброго и ни злого ‑ больше я ничего не смогу совершить.
Жаль только, что прощание состоялось в такой спешке. И эта стена, облепленная паутиной, темная, из неподъемных блоков.
Стена, в которую я уперся с разбега. Внезапно. Слишком внезапно.
Прощайте.
Я шел и чувствовал, как с последним проблеском света меня покидало все, что когда‑то печалило и тревожило, или радовало до слез. Я распадался, возвращаясь к тем, кто еще не родился.
Я смешивался с туманом, и холодный воздух начинал продувать меня насквозь. Ноги мои уже не вязли в холодной жиже ‑ они становились частью ее, и уже не отрывались от нее. Посыпался снег.
И я стал снегом. Что‑то еще ползло к лесу, без дороги, проходя сквозь кресты и оградки, но движение было все слабее. И сознание гасло, как гасли хлопья снега, долетавшие до земли.
* * *
...‑ У вас блок питания сгорел! ‑ сообщил инженер, когда я вернулся с обеда. Он был деловит и собран, как всегда.
‑ Я вам давно говорил про вентилятор, ‑ сказал я. ‑ И что теперь?
‑ Заменим! ‑ инженер энергично кивнул и скрылся за дверью.
Из‑за перегородки раздался характерный хлопок: инженер открыл баночку с тоником. Значит, все. Сейчас он приступит к пасьянсу. Да еще не к простому ‑ к турнаменту "тетушки Анны". А это надолго... Значит, можно со спокойной совестью доложиться начальству и идти домой. Тем более ‑ погода прекрасная. После трех‑то недель сырых снегопадов. Пройтись по улице ‑ и то радость.
На столе осталась лежать обугленная металлическая линейка.